…Как-то, еще в «застойные времена», я случайно попал на одну вечеринку. Мой друг, отрекомендовав меня хозяевам, вскоре где-то исчез, и я, сменив его возле радиолы, наслаждался волшебным голосом Анны Герман.
«Покроется небо пылинками звезд...», – затронула душу известная певица, и я уже не прислушивался к дискуссии за столом.
– Нравится? – подошел ко мне импозантный мужчина, который еще минуту назад что-то горячо оспаривал в кругу своих друзей.
– Еще бы! Ганна Герман – моя любимая певица.
Я назвал ее – Ганна, как называл певицу мой отец.
– Ганна? Гм... А почему, собственно, Ганна? – улыбнулся незнакомец. – Впрочем, возможно, в какой-то мере Вы имеете на то основания... Ведь дед Анны – мой отец, Фридрих Герман – родился в Украине, в селе Нойхоффнунг, неподалеку от Бердянска. Там родился и мой дед. Нойхоффнунг основал наш прапрадед Георг Герман еще в 1819 году – в год переселения из Германии в Украину.
– Вы?!..
– Да, родной дядя Анны – Артур Герман, – протянул незнакомец руку.
Меня поразил рассказ Артура Фридриховича. Во всех биографиях Анны Герман, в газетных и журнальных публикациях, которые попадались мне на глаза, я читал о том, что Анна – полька, а её мать - голландка. Об отце Анны Герман вообще не упоминалось, будто его у нее никогда и не было. (Это уже со временем, в годы «гласности» появился и отец – Евгений Герман, «выходец из Польши»). А Артур Фридрихович рассказывал про своего старшего брата – не «выходца из Польши» Евгения Германа, а немца Ойгена Германа, упоминал о своей маме – Анне Баллах – которая, кстати, родилась в Йозефстале под Запорожьем.
– До революции наш отец учился в семинарии баптистско-евангельских проповедников в Польше, – объяснил Артур Фридрихович. – Польша тогда, как известно, входила в состав Российской Империи. В 1910 году там, в польском городе Лодзь, и родился Ойген. Отсюда польская линия в пятой графе Анны. Наверное, наш отец никогда не думал, что в его сугубо немецкой семье, где все девять детей родила наша мать, один сын, Ойген, окажется поляком...
– А почему же никто и нигде не упоминает об Ойгене – отце Анны?! – поинтересовался я.
– Еще не время... – услышал в ответ.
Вскоре это время пришло. От журналиста Артура Германа, который жил в городе Желтые Воды Днепропетровской области, я узнал, почему вокруг личности Анны Герман (безусловно, польской певицы) накопилось великое множество небылиц и откровенного вранья. К сожалению, готовя этот материал, мне не удалось снова переговорить с Артуром Фридриховичем – он уже выехал в Германию. Однако остались его воспоминания и рассказ о сломанных и цветущих ветвях своего генеалогического древа...
Артур Фридрихович рассказывал, что в 1929 году, в связи с коллективизацией, их отца арестовали и осудили на пять лет лагерей с дальнейшим поражением в правах тоже на пять лет. Но через полтора года отца не стало – погиб от голода и каторжной работы на лесоповале в Архангельской области. Очередь отправляться в те же места неизбежно приближалась к сыновьям….
Старший сын, Вилли (тоже родился в Лодзи, но всю жизнь оставался немцем), нелегально покидает страну и находит приют сначала в Польше, а затем в Германии. По семейным обстоятельствам Ойген не мог уйти с братом, хотя и ощущал, как петля затягивается все туже и туже...
Справедливости ради следует признать, что на фабрике-кухне одной из шахт Донбасса, где Ойген трудился бухгалтером, из-за постоянных попоек начальства образовалась незначительная растрата. Обычно, мелким растратчикам в те времена давали два-три года, но Ойгена, скорее всего, обвиняли бы не просто в мелкой растрате – его отец репрессирован, брат «предал родину и убежал в фашистскую Германию», хотя в год побега (1929) она еще не была фашистской. Однако все эти обстоятельства увеличивали вину и тянули на «вышку».
Как бы там ни было, Ойген покинул жену с маленьким ребенком и... в Узбекистане, в маленьком городке Ургенч, в полном одиночестве и отчаянии Ойген встречает учительницу немецкого языка, немку. Да, это была Ирма – мать Анны Герман. Ирму и Ойгена сблизило общение на родном языке. Они вместе пели под гитару немецкие песни. У Ирмы был замечательный голос.
Словом, здесь начинается биография Анны и заканчивается жизнь её отца. Одной темной ночью 1937-го его повели в небытие...
По одним данным, Ойген умер где-то в магаданских лагерях за два месяца до освобождения, в 1947 году, по другим – был осужден на 10 лет лагерей «без права переписки», что на жаргоне сотрудников НКВД означало расстрел.
Как вспоминал Артур Фридрихович, Ойген был всесторонне одаренным человеком. «До отъезда в Узбекистан, для поиска горной тропинки на свободу, брат был регентом хора в молитвенном доме. Имел веселый характер, сочинял стихи, писал музыку, красивым был и владел огромной физической силой...».
А как же Ирма, мать, которую выдают за голландку? Несомненно, такие фамилии, как Зименс, Мартенс, Дерксен, Янцен, Варкентин и многие другие – известные любому немцу бывшего СССР, когда-то очень давно, действительно, были голландскими. Это так называемые меннониты. Но, когда в 1789 году, прибыв из Восточной Пруссии, они поселилась под Запорожьем, то уже давным-давно были немцами и по культуре, и по языку общения. На бытовом уровне меннониты пользовались так называемым «платтдойч», а в школах и молитвенных домах на богослужениях – литературным немецким языком.
По матери Ирма – Сименс, по отцу – Мартенс. В начале 30-х годов Ирма училась на немецком факультете Одесского пединститута. Сохранились воспоминания одной из её бывших подруг – она не только училась с Ирмой, но и жила с ней в одной комнате общежития. Эта женщина рассказывала, что «Ирме и в голову бы не пришло считать себя голландкой. Как и все на факультете, она была немка, что и записано во всех институтских документах».
Свою национальность Ирма изменила позже, когда в стране, «где так вольно дышит человек», стало смертельно опасно быть немцем. Советских немцев, после сентября 1941 года, на фронт не брали, а отправляли в «трудовую армию», где они гибли от непосильной работы, голода и издевательств лагерного начальства.
В Ургенче все соседи знали, что Анечка замечательно поет – она давала перед друзьями свои первые домашние концерты. Больше всего она любила русские песни.
Потом, когда она в 1964 году прилетит на свои первые советские гастроли в Москву, ее будут с удивлением спрашивать: «Откуда вы так хорошо знаете русский язык?» Но это будет позже. А тогда, после ареста мужа, Ирме с маленькой дочерью и матерью оставаться в Ургенче было небезопасно. Положение семьи стало еще более шатким. В любую минуту их могли объявить врагами народа. Анна с мамой и бабушкой вынуждены были, терпя голод и нищету, скитаться по Средней Азии и Сибири – долго задерживаться на одном месте они не могли: нельзя было примелькаться, вызвать к себе интерес…
Второй брак матери с польским офицером Германом Бернером, который пропал без вести на фронтах Великой Отечественной, позволил семье после войны перебраться в Польшу. Но и в Польше, куда Ирма с дочерью приехали в конце 40-х, отношение к немцам (неважно, из какой страны) было не лучше, как, впрочем, и к россиянам. Дескать, немцы – захватчики с запада, а россияне – с востока. Вот и вспомнила Ирма о своем «голландском происхождении», о рождении Ойгена в Лодзи. Запись об этом Ирма нашла в одной из церквей Лодзя.
Выучить польский язык оказалось делом нетрудным: и у матери, и у дочери были явные способности к овладению языками.
Вот так Анна Герман получила польское гражданство, стала полькой. Но мы теперь знаем, какой язык для Анны был родным, и, что первые песни, которые она услышала от мамы и бабушки, были немецкие. По словам Артура Фридриховича, их интонации Анна сохранила в памяти и в душе на всю жизнь, хотя и пела на других языках. Ни одной песни – на немецком, которым она владела лучше, чем польским. Ни одной! Для маскировки, для сокрытия правды, чтобы не выдать себя?
«Анна, – писал Артур Герман, – нашла приют в Польше, она там получила образование, стала гражданкой этой страны и, как сама говорила, вместе с другими студентами ходила на баррикады отстаивать свободу своей новой родины».
Это уже иные страницы из биографии Анны Герман, которую мы знаем и любим… «Покроется небо пылинками звезд...». 
ДАЛЕЕ
